One story

Часть 1. «ЛЕНА. КВАРТИРА НА НАБЕРЕЖНОЙ»

Я вру ему каждый вторник.

— Йога в центре, — говорю я, завязывая волосы в небрежный пучок. — Буду поздно, не жди с ужином.

Он кивает, не отрываясь от отчётов. Целует в висок — автоматически, привычно, уже думая о своём. Восемнадцать лет брака, пятнадцать из них — такие вторники, которых на самом деле нет.

Я выхожу в вечерний город, и с каждым шагом от метро сбрасываю кожу.

Квартира на набережной — последний этаж, окна в Неву. Лифт зеркальный, и я смотрю на себя: строгий костюм, очки в тонкой оправе, губы сжаты. Хорошая жена. Начальник отдела. Мать двоих детей.

— Ты придёшь ко мне не в роли жены, — сказала Она в первый раз. — Не в роли матери, не в роли начальника. Ты придёшь в роли вещи. А вещи не лгут.

Я нажимаю кнопку звонка и слышу, как внутри щёлкает замок.


Она открывает не сразу. Я знаю этот ритуал: я должна постоять под дверью ровно столько, чтобы успеть передумать. Чтобы тишина за спиной стала плотной, как вода. Чтобы сердце перестало биться где-то в горле и опустилось в низ живота.

— Здравствуй, Лена.

Она в длинном шёлковом халате, цвета тёмного вина. Волосы распущены, на губах — след помады, уже слегка стёртой. Босая.

Я сглатываю.

— Здравствуйте.

— Проходи.


В прихожей пахнет деревом и её духами — горьковатый апельсин, ваниль, что-то дымное. Я снимаю туфли, ставлю их ровно, носками к выходу. Хорошая вещь помнит, где её место.

— Сегодня ты устала, — говорит она, не глядя на меня.
— Я вижу по плечам. Сядь.

Я опускаюсь на пуфик у зеркала. Она встаёт позади, кладёт руки мне на плечи — тёплые, сухие ладони. Начинает разминать медленно, глубоко, большими пальцами проходя вдоль позвоночника.

Я закрываю глаза.

С ней я никогда не говорю о муже, о детях, о работе. С ней я говорю телом. Тело помнит всё, чему я его учила восемнадцать лет: как улыбаться гостям, как ровно держать спину на совещаниях, как не плакать, когда сын сказал «я тебя ненавижу» в тринадцать лет.

Тело помнит. Тело устало.

— Хорошая девочка, — шепчет она, касаясь губами моего затылка. — Ты так много держишь в себе. Сегодня будешь отдавать.

Я киваю.


Она ведёт меня в спальню. Здесь полумрак, горят только свечи на подоконнике, и за окном — чёрная вода, редкие огни барж. Я знаю эту комнату как свою. Знаю, где лежат верёвки, где фаллоимитаторы, где на тумбочке стоит керамическая чашка с остатками её утреннего кофе.

— Раздевайся. Медленно. Я хочу смотреть.

Я расстёгиваю пуговицы блузки. Пальцы слушаются плохо, но я не тороплюсь. Она сидит в кресле, поджав под себя ноги, и смотрит так, будто я — экран в пустом кинозале.

Ткань падает на пол. Я расстёгиваю юбку, перешагиваю через неё. Остаюсь в чулках, белье, очках.

— Оставь очки, — говорит она. — И чулки. Остальное — сними.

Когда я остаюсь совсем открытой — кожа к коже, только тонкий капрон на ногах, — она протягивает руку и касается моего живота. Тыльной стороной ладони. Легко, как проверяют гладкость шёлка.


— Ты похудела.

— Да.

— Плохо ешь?

— Забываю.

Она не читает нотации. Не говорит «надо заботиться о себе». Она просто встаёт, подходит к шкафу и достаёт латекс.
Чёрный, блестящий, плотно скроенный по её меркам — но на мне сидит как влитой. Она помогает мне втиснуться в него: сначала ноги, потом бёдра, грудь, молния вдоль позвоночника. Латекс холодный, скользкий, он обнимает каждую впадину, каждую выпуклость. Я перестаю быть Леной, матерью, женой. Я становлюсь поверхностью.

— Посмотри на себя.

Я подхожу к зеркалу. Из тёмного стекла на меня смотрит незнакомка: блестящая, гладкая, безупречная. Чулки в сетку, латекс, очки в тонкой оправе — единственная напоминающая деталь о той, другой женщине.

— Красиво, — говорю я. И чувствую, как щиплет в носу.

— Тсс. — Она обнимает меня со спины, касается губами виска. — Не плачь. Сейчас ты будешь только чувствовать.

Она укладывает меня на кровать лицом вниз. Латекс скользит по простыням, издавая тихий, влажный звук. Я развожу руки в стороны, ладонями вверх — поза сдачи. Она знает, что я люблю начинать так.

Её пальцы находят мой позвоночник, ведут от копчика к шее, едва касаясь. По латексу скользят легко, почти без трения. Я выгибаюсь, ловя каждое прикосновение.

— Ты соскучилась, — говорит она. Не вопрос, констатация.

— Да.

— По чему именно?

Я молчу. Слова застревают где-то в горле, комком невыплаканных вторников.


— По рукам, — наконец выдавливаю я. — По тому, как Вы меня… как будто я из фарфора. И как будто я бетонная стена одновременно.

Она смеётся тихо, почти беззвучно.

— Ты и есть фарфоровая стена, Лена. Самая хрупкая стена, которую я встречала.


Она берёт вибратор — небольшой, серебристый, с бархатистым покрытием. Водит им по моей спине, по ягодицам, по внутренней поверхности бёдер. Латекс проводит вибрацию идеально, превращая каждое касание в разряд.

Я начинаю дышать чаще.

— Тихо, — говорит она, и я задерживаю дыхание. — Не спеши. У нас вся ночь.

У нас нет всей ночи. Через два часа я должна быть дома. Через два часа я снова стану матерью, женой, начальником отдела. Но здесь, в этой комнате, время течёт иначе. Здесь час может длиться вечность, если Она так решит.

— Я хочу услышать тебя, — шепчет она, поднося вибратор к клитору. — Не бойся быть громкой.

Я кусаю губу. Она убирает вибратор.

— Я сказала: услышать.

— Пожалуйста, — выдыхаю я. — Не останавливайтесь.

— Пожалуйста, кто?

— Госпожа.

Она возвращает вибратор на место. Я перестаю контролировать звуки.

Оргазм накатывает медленно, как невский прилив. Сначала — напряжение, почти болезненное, потом — волна, и ещё одна, и ещё. Я сжимаю простыню зубами, но она слышит всё равно.

— Хорошая, — говорит она, выключая вибратор. — Очень хорошая.

Я лежу, распластанная, мокрая внутри латекса, и чувствую, как по виску течёт слеза. Не от грусти. От облегчения.


Она ложится рядом, обнимает меня через блестящую ткань. Не целует, не говорит ничего. Просто держит.

— Я сейчас испачкаю вашу постель, — шепчу я.

— Испачкай. Я постираю.

— Я должна буду уйти.

— Знаю.

— Мне нельзя остаться?

Она молчит долго. Я слышу её дыхание, биение её сердца под моей щекой.

— Не сегодня, — наконец говорит она. — Но когда-нибудь — да.


Через час я сижу на краю её кровати, уже в своём белье, в своей блузке. Волосы снова затянуты в небрежный пучок. На губах — след её помады, я стираю его тыльной стороной ладони.

Она приносит чай в керамической кружке. Я держу её двумя руками, грею пальцы.

— Знаете, — говорю я. — Иногда я думаю, что если бы мы встретились раньше, я бы…

Я замолкаю. Не потому, что не знаю, что сказать. Потому что боюсь, что это прозвучит как упрёк.

— Раньше я была другой, — отвечает она. — И ты была другой. Всё случилось ровно тогда, когда должно было.

— Откуда Вы знаете?

— Не знаю. Верю.

Я допиваю чай, ставлю кружку на тумбочку. Рядом с ней — подвеска, серебряная полудуга на тонкой цепочке. Я не спрашиваю, что это. Я никогда не спрашиваю.

— До следующего вторника, — говорю я.

— До следующего вторника.

Я выхожу в ночной город. Нева блестит под фонарями, холодная, тёмная, бесконечная.

В кармане пиликает телефон. Муж: «Ты где? Ужин остыл».

Я пишу: «Уже в такси, скоро буду».

Вру. Не вру.

Я возвращаюсь домой.