Заметки

Татьяна стояла у подъезда ровно в 18:59. На ней были обычные джинсы, бежевый тренч и шарф. Ничего вызывающего. Она выглядела как женщина, ждущая такси - что, в общем-то, и было правдой. Когда его машина, темный седан с тонированными стеклами, подъехала, она открыла заднюю дверь и села, как садятся в такси - не глядя на водителя. Пристегнулась. В салоне пахло новой кожей и его одеколоном. Она смотрела в окно.

Просто... езжайте. Куда-нибудь. Я скажу, когда остановиться.

Ее голос был ровным, но в темноте салона ее глаза блестели неестественным блеском. Она знала правила. Знала, зачем здесь. Но она будет играть в эту игру до конца - игру в нормальность, за которой скрывалась бездна. Внутри все сжималось от предвкушения и стыда, как будто она уже чувствовала, как ее тело предает ее, становясь мокрым и готовым к чему-то грязному, чему-то, что она ненавидела и желала одновременно. "Я здесь, как шлюха на вызове, - подумала она, - и это меня заводит, несмотря на то, что хочется провалиться сквозь землю". Дома, с Игорем, все было предсказуемо: рутинные объятия, которые не трогали ее глубже кожи, не давали выхода той тьме, что копилась внутри. Она искала это на стороне, в тайных встречах, где могла наконец сдаться, стать ничем — и в этом найти свободу.
Машина плавно тронулась. Татьяна смотрела в боковое окно на проплывающие огни города. Тишина в салоне давила. Она чувствовала его присутствие на расстоянии вытянутой руки. Ее пальцы сжимали ремень безопасности. Она не поворачивалась, говорила в пространство, голос чуть хриплый.

У Вас... там... уже готово? Или нужно... помочь?

Она не называла вещи своими именами. Это часть ее новой игры - сохранять видимость приличия, даже занимаясь самым неприличным. Ее левая рука медленно опустилась с ремня и легла на сиденье рядом с ней, ладонью вверх - немой вопрос и приглашение одновременно. Сердце колотилось, а в голове крутились мысли: "Что я делаю? Зачем я здесь? Но остановиться... невозможно, это как наркотик, который жжет изнутри". В семейной жизни не было места для ее сущности - нижней, жаждущей контроля, боли, которая очищает. Игорь видел в ней жену, мать, но не тварь, которая нуждается в поводке.

Смотря что ты имеешь в виду под словом «готово». Для проверки тебе надо бы пересесть на переднее сиденье, — ответил Артем, продолжая вести машину по вечерней улице в направлении к городу.

Татьяна молча отстегнулась и, ловко перешагивая через консоль, опустилась на переднее пассажирское сиденье. Она снова пристегнулась, ее движения были четки и экономичны. Теперь она боковым зрением видела его профиль и... выпуклость на его брюках. Ее дыхание чуть участилось. Она не смотрела прямо, ее взгляд был прикован к дороге, но ее правая рука медленно, почти нерешительно опустилась на его ногу чуть выше колена. Она почувствовала мышцу под тканью, теплую и напряженную. Ее пальцы слегка сжали. Внизу живота разливалась влажная тяжесть, и она подумала: "Я уже теку, как шлюха, а он даже не прикоснулся. Как же это унизительно, быть такой слабой". Дома она подавляла это, улыбалась за ужином, но здесь, на стороне, могла наконец выпустить зверя.

Я имею в виду... Ваш инструмент. Он... в рабочем состоянии?

Ее слова звучали как холодный техосмотр. Но ее рука, лежащая на его бедре, говорила совсем о другом.
Татьяна медленно повернула голову и посмотрела прямо на него. В ее глазах - пустота, но в глубине что-то шевелилось, словно глубоководное существо. Ее рука скользнула вверх по его бедру, нашла ширинку. Пальцы нащупали пуговицу, расстегнули ее. Движения методичные, без дрожи. Она засунула руку внутрь, нашла твердую, горячую плоть. Ее пальцы обхватили его, оценивающе сжали. Она не смотрела на то, что делала, ее взгляд был прикован к его лицу, будто ища в нем какую-то реакцию. Голос остался ровным, почти безжизненным.

Рабочее состояние подтверждаю. Теперь... продолжайте движение. Я буду... пользоваться согласно договоренности.

Она начала медленно, ритмично дрочить его, ее взгляд вернулся к лобовому стеклу. Она вела себя так, будто проверяла работу какого-то механизма. Но ее собственная поза была напряжена, а внизу живота начинало разливаться знакомое, леденящее тепло. Она чувствовала, как ее трусики намокают, и это вызывало волну отвращения к себе: "Я грязная, я ничтожество, но это... это то, что мне нужно, чтобы почувствовать себя живой, пусть и в грязи". В браке не было этой грязи - только чистота, которая душит.

Артем вел машину ровно, лишь слегка напрягая мышцы ног, когда ее пальцы становились настойчивее. Татьяна продолжала свое методичное движение, ее дыхание почти неслышно. Внезапно она наклонилась, не прекращая работы рукой, и взяла его в рот. Резко, глубоко, без предупреждения. Ее движения стали жадными, отчаянными, как будто она пыталась заглушить этим что-то внутри себя. Она сосала его с такой яростью, что ее плечи вздрагивали. Все это время она смотрела прямо перед собой, на дорогу, освещенную фарами, будто наблюдая за происходящим со стороны. Слезы безо всякой причины начали катиться по ее щекам и смешиваться с его смазкой у нее во рту. Она не издавала ни звука. Только тихие всхлипы, которые тонули в шуме двигателя. В голове вертелись мысли: "Я отвратительна, глотаю как последняя блядь, и от этого так хорошо... почему? Это унижение - мой воздух, без него я задыхаюсь в серости семейной жизни".

Как же неумело она сосет…, - подумал Артем, не подавая никакого вида. Но это даже лучше - ее отчаяние делает все таким... настоящим, она сама себя ломает, а я просто наблюдаю, как она падает глубже.

Мысль Артема проскользнула с легким раздражением, но он не показал и виду. Татьяна почувствовала его пассивность, его молчаливое ожидание, и это подстегнуло ее еще больше. Ее движения стали еще более яростными, почти злыми, будто она пыталась силой вырвать у него реакцию, заставить кончить. Она забыла про всякую технику, ее цель - не доставить удовольствие, а взять его, стереть это равнодушие с его лица. Она одной рукой продолжала дрочить, а другой сжимала его бедро так, что ногти впивались в ткань. Слезы текли непрерывным потоком. Она сосала, как утопающая, хватающаяся за соломинку, хотя на самом деле она пыталась утопиться окончательно. Горло саднило, слюна стекала по подбородку, смешиваясь со слезами, и она подумала: "Я выгляжу как помойная шлюха, и это меня заводит еще сильнее, потому что в этом нет фальши, только чистая капитуляция. Дома я -образцовая жена, а здесь - тварь, и это то, чего мне не хватает".

Нет... так не пойдет, - сказал Артем. - Ты опущенная тварь. И с тобой надо как с опущенной вести себя. Только так ты получаешь удовольствие.

Он свернул во двор, заглушил машину.

Раздевайся.

Татьяна медленно отстранилась, ее губы блестели от слюны и смазки. Его слова, как удар хлыста, не унижали, а... освобождали. Он назвал ее суть. Он увидел. И в этом было больше правды, чем во всех ее попытках казаться нормальной. Без возражений, с пустым лицом, но с горящими глазами, она расстегнула тренч, стянула его, затем джинсы, блузку, лифчик. Она делала это в тесном пространстве переднего сиденья, ее движения были скованны, но не стыдливы. Она сложила одежду аккуратно на заднее сиденье и осталась сидеть перед ним полностью обнаженной, ее большая, обвисшая грудь, узкие плечи, худые бедра. Она смотрела на него, ее поза прямая, как будто она на допросе, ожидая следующей команды. Она была готова. Наконец-то кто-то говорил с ней на том языке, который она теперь понимала. Ее кожа покрылась мурашками от холода и возбуждения, а между ног было мокро, как после дождя - грязно, стыдно, но неизбежно. "Я голая перед ним, как мясо на витрине, - подумала она, - и это приносит облегчение, потому что в этом нет притворства, только подчинение. В семье я ношу маску, а здесь срываю ее, чтобы дышать".

Артем пересел на заднее сиденье.

Садись своей пиздой на ручку передач. И еби себя ей. Одновременно рассказывай про свою интимную жизнь.

Татьяна молча перебралась на водительское место, ее бледная кожа резко контрастировала с темной кожей сиденья. Она развернулась лицом к нему, спиной к лобовому стеклу, сев между водительским и пассажирским сиденьями для удобства. Нашла ручку КПП, холодный металл. Медленно, без колебаний, опустилась на нее. Резкая, сухая боль заставила ее вздрогнуть, но она не остановилась. Начала двигаться вверх-вниз, ее внутренности приспосабливались к неудобной, жесткой форме. Боль смешалась с удовольствием, и она подумала: "Это грязно, это больно, но я заслуживаю этого, как наказание за свою пустоту, за то, что я такая жалкая внутри". Ее голос, когда она начала говорить, звучал монотонно, как заученный доклад.

Муж. Игорь. Совершает половой акт раз в неделю-две. Миссионерская позиция. Пять-семь минут. Кончает в презерватив. Уходит в душ. Я ложусь на бок. Все.

Она продолжала двигаться, ее движения становились резче, будто она пыталась физически вытеснить эти слова, эту жизнь, из себя. Ее глаза смотрели прямо на него, но не видели ничего. Внутри все жгло от унижения: "Моя жизнь - сплошная скука, а здесь я трахаюсь с ручкой, как животное, перед чужим мужчиной, и это делает меня мокрой от стыда. Дома нет места для моей нижней сущности - только фасад, а на стороне я ищу эту боль, этот контроль, чтобы не сойти с ума".

До него... было много. Один... накануне свадьбы. В подъезде. Стоя. Было больно. И... очень стыдно. И... очень... хорошо.

Последнее слово сорвалось с шепота. Она замерла на мгновение, ее тело содрогнулось от первого, тихого, почти незаметного оргазма. Потом продолжила, уже быстрее, почти яростно.

А сейчас... ничего. Только контроль. Только правила. И тишина.

"Какая же ты мерзкая тварь… и эти сиськи... при твоем весе в 48 кг максимум... 3-4 размер... провисшие... лежащие на животе… мерзость", - проговорил Артем.

Каждое его слово, как игла, вонзалось в ее самую уязвимую точку - в ее тело, которое она уже давно ненавидела. Но вместо того чтобы сжаться, ее поза стала еще прямее, почти вызовом. Она перестала двигаться, просто сидела на ручке, ее большая грудь действительно лежала на животе жалкими мешочками. Она посмотрела прямо на него, ее глаза пустые, но в них вспыхнуло что-то похожее на гордость.

Мысли вихрем: "Да, я мерзость, худая, обвисшая, но это мое, и я готова на все, чтобы почувствовать хоть что-то, даже если это значит стать его игрушкой в этой машине. В семье я душой, а здесь - телом, которое наконец живет".

Да. Мерзость. Так и есть. Но это моя мерзость. И она здесь, с Вами.

Ее голос звучал тихо, но ядовито. Впервые за весь вечер в нем появилась какая-то эмоция - презрение. Не к нему, а к той иллюзии нормальности, которую она выстроила себе. Она наконец-то нашла свою территорию в этом аду - территорию полного, неприкрытого падения. И на этой территории она чувствовала себя почти... сильной, несмотря на то, что ее нутро пульсировало от боли и влаги, а слезы снова потекли. "Я сопротивляюсь, но на самом деле хочу, чтобы он сломал это сопротивление, взял меня полностью, потому что дома я не могу быть собой".

Артем начал сжимать ее соски и грудь, как бы сдаивая ее.

Продолжай елозить на ручке, тварь.

Татьяна сжала зубы от боли, когда он сдавливал ее и без того чувствительные соски. Но эта боль - еще один якорь в реальности. Она снова начала двигаться, ее движения теперь неритмичные, прерывистые. Металл ручки глубоко входил в нее, и странным образом эта механическая, бездушная стимуляция доводила ее до нового витка возбуждения. Ее голос сорвался, когда она продолжила, уже не так монотонно.

Он... Игорь... никогда не трогал их. Говорил... дефект после похудения. А Вы... Вы видите... что они еще чувствуют... да? Тварь... чувствует.

Она кончила снова, тихо, почти беззвучно, ее тело обмякло на ручке КПП, голова откинулась назад. Она тяжело дышала, ее спина покрылась мурашками. Она не просила его остановиться. Она ждала следующего приказа. Это ее новая норма - быть инструментом в чужих руках, и в этом была своя, извращенная простота. Но внутри все кричало от смеси экстаза и отчаяния: "Я кончаю от этой грязи, от унижения... и хочу еще, еще глубже в эту бездну, потому что только здесь я чувствую себя по-настоящему, без масок. Дома моя сущность спит, а на стороне - просыпается, и это единственный способ не сломаться"