По делу

12 февраля, вечер

Она пришла ровно в восемь.

Я не смотрела на часы — я знала. В гостиничном номере всегда слишком тихо, и каждый звук из коридора отдаётся приглушенным эхом. Шаги. Остановка. Пауза, которая длится ровно столько, чтобы я успела подумать: решится или нет?

И стук.

Три удара. Тихие. Почти робкие. Такими стучат, когда боятся помешать, но боятся ещё сильнее, что не откроют.

Я не ответила сразу. Сделала глоток вина, поправила халат. Пусть постоит. Пусть сердце у неё колотится так громко, чтобы слышно было сквозь дверь.

— Войди.

Дверь приоткрылась медленно, словно ей тяжело было преодолеть этот порог. Она вошла и замерла. Руки прижаты к бёдрам, плечи чуть сведены вперёд — защищается? Или уже сдаётся?

Я рассматривала её молча. Дольше, чем требовалось. Пусть чувствует кожей, как взгляд обводит контуры её фигуры, задерживается на шее, спускается к запястьям.

— Раздевайся.

Она не спросила «сейчас?», не переспросила «здесь?». Просто подняла руки к вороту блузки. Пальцы дрожали, пуговицы не поддавались. Я не помогала. Это её первый экзамен: справиться с собственным телом под чужим взглядом.

Она справилась.

Когда ткань упала на пол, она осталась стоять — обнажённая, с опущенными глазами, и я видела, как пульсирует жилка у неё на шее. Не от холода. От стыда. И от того, как этот стыд растекается по телу горячей волной.

— Ко мне. На колени.

Она подошла. Опустилась медленно, будто в воду входила. Колени коснулись ковра почти беззвучно. И замерла у моих ног.

Я сидела в кресле, чувствуя её дыхание на своих ступнях. Она не целовала — ждала разрешения. Умница. Уже усвоила первое правило: желание без приказа — всего лишь неряшливость.

— Сегодня ты будешь учиться быть вещью, — сказала я. — Хорошая вещь не думает. Хорошая вещь угадывает. Ты угадаешь?

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Докажи.

Она склонилась ниже. Первое касание губ — к подъёму стопы. Робкое, пробное. Потом смелее. Она целовала мои пальцы, сгибы, подошвы. Не торопилась. Смаковала. Будто читала губами текст, написанный только для неё.

Я взяла ошейник с тумбочки. Кожаный, тонкий, с серебряной полудугой. Когда пряжка защёлкнулась у неё на шее, она выдохнула — долгий, сдавленный звук. Словно до этого мгновения не дышала вовсе.

— А теперь сделай мне приятно.

Она опустила голову к моим бёдрам. Я не видела её лица — только затылок, светлые волосы, край ошейника, вздрагивающие лопатки. Она работала языком с такой тщательностью, будто от этого зависела её жизнь. Будто это не куни, а молитва.

Я позволила себе откинуться на спинку кресла. Закрыла глаза. Слушала влажные звуки, её сбитое дыхание, редкие всхлипы — не боли, усердия.

Оргазм подошёл медленно, как прилив. Я не сдерживала его. Когда отпустило, она продолжала вылизывать меня, собирая каждый след, пока я не коснулась пальцами её затылка — жест достаточно.

Она замерла. Подняла лицо — мокрое, раскрасневшееся, с блестящими губами. В глазах не было просьбы. Только ожидание.

— Открой рот.

Она послушно разомкнула губы, чуть высунула язык. Я привстала, раздвинула полы халата и направила тонкую тёплую струю прямо ей в рот. Она не зажмурилась. Смотрела снизу вверх, глотала, и капли стекали по подбородку на ошейник.

Когда я закончила, она слизала влагу с моих губ, вытерла щекой внутреннюю поверхность бёдер.Чистота. Ей было важно, чтобы всё было чисто.

Я надела страпон не спеша. Давая ей время — рассмотреть, представить, испугаться. Чёрный силикон, средний размер. Для первого раза достаточно.

— Соси.

Она обхватила ствол губами так жадно, что я едва сдержала усмешку. Кто бы мог подумать, что в этой скромнице столько голода. Она брала глубоко, давилась, сглатывала слюну и снова брала. Я придержала её за волосы, задавая ритм.

— Не останавливайся. Пока я не скажу.

Она не останавливалась.

— На четвереньки.

Она перевернулась быстро, почти упала, но удержалась на локтях. Я видела, как напряжена спина, как мелко дрожит копчик. Она ждала.

Я вошла резко. Без предупреждения. Она вскрикнула — больше от неожиданности, чем от боли, — и тотчас прикусила костяшку пальца, чтобы не закричать снова.

Я двигалась грубо. Держала её за ошейник, за волосы, за талию. Хотела, чтобы она запомнила это не как ласку, а как овладение. Полное. Без права на паузу.

Она кончила через несколько минут — беззвучно, всем телом, уткнувшись лбом в ковёр. Я почувствовала, как пульсирует её плоть вокруг страпона, и замедлилась. Дождалась, пока спазмы стихнут.

Потом вынула.

Она не поднялась. Лежала, тяжело дыша, растрёпанная, с влажными дорожками от слёз на щеках. Я протянула руку, провела пальцем по её щеке, собрала солёную влагу и поднесла к её губам.

Она послушно облизала.

— Обслужи страпон.

Она села на колени, взяла в рот мокрый от неё силикон и принялась очищать его языком. Тщательно, не пропуская ни миллиметра. Когда закончила — проглотила.

Я поставила ступню ей на плечо, вытерла подошву о её ключицу, о грудь. Одну потом вторую. Она не шевелилась. Толкнула ее ногой, как ненужную вещь. Она завалилась на бок, успев подставить руки, припав щекой к ковру. Подойдя к ней ближе, я поставила ногу ей на лицо слегка прижав к полу.

— Приведи себя в порядок и уходи. Я устала.

Она кивнула. Поднялась — медленно. Собрала одежду с пола, оделась молча, глядя в стену. У двери обернулась.

— Можно… можно я приду ещё?

Я не ответила. Просто смотрела, как она выходит.

Щелчок замка. Тишина.

Я долго сидела в кресле, не зажигая свет. В номере пахло ею — терпковато, чуть сладко. На ковре осталась вмятина от коленей и тёмный след от туши, которую она даже не заметила.

Я взяла телефон. Написала в пустой черновик:

«Она пришла ровно в восемь. И я, кажется, готова звать её снова».
Потом стёрла. Потом написала снова.
Оставлю здесь.

Два человека, ночь и тишина
Разбросаны вокруг игрушки
Смотрела в пол из них одна
Приняв позицию послушной.
Перед глазами пелена.
И страх позицию нарушить.

Рука второй держала плеть.
Глаза холодные, чужие,
Тяжелые, в ответ не посмотреть
Раздавят под своим нажимом.
А разум продолжал неметь
От боли от сосков в зажимах.

В изгибе дрогнула спина
От глубоко вонзенного страпона
Два человека, ночь и тишина
Нарушена была протяжным стоном.

Каждой по заслугам